manvlad (manvlad) wrote,
manvlad
manvlad

А.Г.Швецкий. Мой Север. Жажда Романтики.

Публикация о катастрофе вертолета на Земле Франца-Иосифа побудила меня опубликовать воспоминания моего Учителя, профессора Александра Генриховича Швецкого. Ранее эти тексты публиковались в красноярском интернет-журнале ВИЗАВИ, но сейчас этот журнал недоступен, и тщательный гугл-поиск не нашел публикаций этих журналов.

ЖАЖДА РОМАНТИКИ.

  

Знакомству с Арктикой я обязан особенностям своего характера, в котором всегда было слишком много романтики, стремления объять необъятное, совместить несовместимое. Лет с 12-13 во мне боролись желания стать хирургом и жажда приключений. Последняя была так сильна, что я самостоятельно выучил английский, без которого, о путешествии на остров Яву - голубая мечта после чтения, какого то романа - не могло быть и речи. Вероятно, если бы я не стал врачом, то был бы геологом или географом, а родившись в 1970, а не в 1930 году - путешественником. Собственно, работа на самом Крайнем Севере и была попыткой удовлетворить оба влечения, и лишь все, испытав, о чем я никогда не жалел, я понял, что во мне больше врача-хирурга и без постоянной работы в большой клинике удовлетворить это желание невозможно.

    Впрочем, кроме описанных были и другие побуждения и обстоятельства, переплетение которых сыграло немалую роль в моей судьбе.

Одним из них, вероятно, явилось то, что до войны, в Днепропетровске, я жил в соседнем подъезде с Ширшовым. Тем самым, из папанинской четверки, первым, ступившим на лед Северного Полюса. Прекрасно помню, как вместе с огромной толпой ребятишек, да и взрослых тоже, я встречал Героя вернувшегося домой. И с тех пор, если мне попадалось что-нибудь о путешествиях, особенно об Арктике, я буквально проглатывал это.

Следующее обстоятельство печальное.

В марте 1953, перед тем как согласно существующих правил, нам -выпускникам Львовского мединститута предложили заполнить анкеты "кто, где хочет работать", появилась возле деканата на доске объявлений афиша: "Выпускники Львовского медицинского института приглашаются на работу в Ивано-Франковский мединститут (его только что открыли)". А потом приписка: "Только из местного населения!"

Сейчас, когда я слышу критиков Беловежского решения, только усмехаюсь.  Видели  бы  они  волну  национализма,  периодически захлестывавшую Западную Украину!... А тогда, весною 1953 я отказался от мысли остаться в клинике, в аспирантуре и написал в анкете "Крайний Север". Таким образом, это был и своеобразный акт протеста. Кроме того, незадолго перед этим к приятелю приехала в гости из Москвы родственница - Инга Орлова. Шикарная девочка: стройная, высокая; и имя, и фамилия. Но, главное, отец ее был полярным летчиком, Героем Советского союза и она много о нем рассказывала. Вот вам еще одна ассоциация.

В конце мая,  перед государственными экзаменами,  нас выпускников института пригласили в кабинет ректора, где специальная комиссия вручала направления на работу. Председатель комиссии -представитель министерства из Киева, спросил у меня: - У вас тут написано "Крайний Север"; это что, всерьез? Что мог я ответить? - -Конечно всерьез!

- Ну, что же, не смею вас отговаривать (?); но у нас (в Киеве) таких назначений нет, Пишите заявления на имя союзного Министра тов. Смирнова...

Еще до начала Государственных экзаменов все 320 моих сокурсников получили назначения, а я томился в неведении. Только после последнего экзамена Леонид Николаевич Кузьменко - наш ректор и руководитель клиники, где я проходил специализацию - попросил меня зайти к себе в кабинет и вручил сложенный пополам лист бумаги со словами: -Направление твое лежит уже несколько дней, но я не хотел тебя огорчать перед экзаменом.

Я развернул лист. На нем было напечатано: Алма-Ата. В распоряжение МЗ Казахской ССР...

Дома события развивались следующим образом. Отец промолчал, мама обрадовалась, а к вечеру, после каких-то телефонных звонков, объявила мне, что в Алма-Ате заведует кафедрой хирургии брат ее давнего приятеля, что ему уже позвонили, и что он меня ждет.

Я не смирился, хотя мамин "вариант" выглядел соблазнительно. Я был полон возмущения, чувство полной беспомощности, безысходности не давало заснуть. На следующий день я пришел на прием к ректору. Л.Н. принял меня сразу же, посочувствовал, попенял на неисповедимость путей господних, на всякий случай напомнил, что не подчиниться нельзя, но под коней посоветовал заехать в министерство.

- Тебе ведь все равно ехать в Алма-Ату через Москву. Зайди на Рахмановский переулок, в Управление кадров, Поговори. Может быть вышла какая-то ошибка...

И вот я в Москве, выхожу из Киевского вокзала. В кармане билет до Алма-Аты и адрес тамошнего профессора, за спиной рюкзак с несколькими общими тетрадями, куда я усердно конспектировал, все, что могло пригодиться в будущей работе, а на душе, что и говорить - мрак. Ни какой надежды на успех...

И надо же такому случиться: у входа в метро встречается мне Вова Когарлицкий - днепропетровец, парень лет на 5-6 меня старше, поклонник моей двоюродной сестры Лены, балагур и весельчак, запомнившийся мне тем, что однажды на спор выпил пол-литра водки наперстками и тут же заел 2 кг выигранного в споре мороженного,

- Ну, друг, дела, - начал он без всяких предисловий. Берию то арестовали... Было это дней за 7 или даже за 10 до официального объявления и я, конечно не поверил.

- Это точно, точно, - настаивал Вова и совал мне под нос удостоверение корреспондента ТАСС. - Это и не тайна вовсе, в Москве многие об этом знают. А радио, газеты, наша фирма - молчат потому, что не велено говорить до времени...

Я рассказал ему, что Лена, давняя его пассия, благополучно вышла замуж и живет в Ленинграде, и мы расстались...

Остановился я в Москве у наших довоенных соседей - Барсковых. Гарик, старший их сын и мой сверстник, с которым мы даже в детский сад вместе ходили, за год до того умер от туберкулеза, а младший, Женя, закончил геологический факультет и уехал на работу в Китай. Константин Антонович раньше заведовал каким то отделом в МПС, но уже был на пенсии и тяжело болел. Мы весь вечер вспоминали днепропетровское житье, горевали о Гарике, читали Женины письма. А утром я отправился на Рахмановский (кажется N 6) в Министерство Здравоохранения СССР.

На втором этаже, в Управлении кадров, секретарша сказала мне, что заместитель министра Антонов по личным вопросам не принимает, а заместитель заместителя - Сахно, - должен меня принять. Но пришел я рановато и нужно подождать с полчаса. Я томился в коридоре и от скуки начал читать стенгазету, которую, видимо, выпускал отдел кадров министерства. В передовице, подписанной тем самым Сахно, было очень толково и разумно написано что нужно быть чутким и внимательным, особенно к выпускникам, что нужно всячески идти им навстречу, стремиться удовлетворить их желания. В общем обычное фарисейство тех (а может быть и нынешних) времен. Совершенно заурядная передовица, но меня она так возмутила, что я, забывши страх и чин, как только Сахно прошел в свой кабинет, отколол эту стенгазету и мимо удивленной секретарши прошел к нему в кабинет.

Не помню точно, что я ему говорил. Развернул стенгазету, долбил пальцем по передовице и все повторял:

- Я просился на Крайний Север, а вы меня куда? На крайний юг! Сахно, рослый щеголеватый мужчина средних лет, пытаясь меня остановить и внести свою логику в нить разговора, сказал:

- Раз вы написали "Крайний Север", значит вы человек свободный. Вот мы вас и посылаем куда нам надо. А газета что? Обычное дело.

И тут меня взорвало. Не самодовольное лицо, не ухмылка, а непроходимый цинизм всесильного клерка.

- Говорим одно, думаем другое, делаем третье. Вот вашего идейного вдохновителя уже посадили; погодите, и до вас доберутся, бериевские выкормыши. Не в Сочи я просился, в Арктику. А вы меня куда!.,.

Я бросил газету и ушел, хлопнув дверью. На душе было гадко, и только сознание выполненного долга (сказал ему прямо в лицо все, что о нем думаю) чуть скрашивало горечь.

Анатолий Константинович, выслушав мой сбивчивый рассказ о походе в министерство, поведение мое в целом одобрил,- хотя колебался в своих мнениях от "кабы не было хуже" до "хуже уж и быть не может". Он достал бутылку водки, потом я сбегал за второй…. Когда вернулась с работы Зоя Алексеевна, я уже видел второй сон…. А около полуночи она разбудила меня:

- Вставай, Саша, Львов звонит!

Ничего не понимая, еще окончательно не проснувшись, я схватил телефонную трубку и услышал взволнованный голос отца:

- Что там у тебя произошло? Пришла правительственная телеграмма, на красном бланке: "Ваша просьба удовлетворена"….

- Ничего, папа, ты не волнуйся. Они ведь не знают где меня искать в Москве. Вот и послали телеграмму на львовский адрес.

Сотни раз я вспоминал эту историю, и все пытался понять что действительно произошло. Не думаю, чтобы Сахно меня испугался, Кто я для него!  Скорее он почувствовал ко мне уважение.  К моей настойчивости. Может быть и к моей наивности; как иначе назвать мое поведение, хотя для него оно было явно оскорбительным или просто смешным. Во всяком случае, когда я на следующий день пришел в приемную Сахно, секретарша меня узнала и тут же отправила в 213 комнату.

- Я, Швецкий, из Львова.

- Вот вам новое направление, Старое можете оставить себе на память.

Я развернул лист и прочел вслух: "Москва, ул. Степана Разина, 9, Главное Управление Северного морского пути при Совете Министров СССР"...

На следующее утро я оказался в кабинете начальника медицинского управления ГУСМП (я позволю себе эту аббревиатуру очень уж длинно: Главное Управление Северного морского пути) Полный седоватый мужчина в темно-синем кителе (тогда во всех ведомствах была форма), Б.И. Шворин выслушал меня, пролистал мои документы и, улыбнувшись, сказал:

- Должен вас расстроить. У вас уже есть пятая категория (сейчас у хирургов три аттестационных категории; 40 лет назад их было 5) и вы, вероятно, рассчитывали на работу хирурга. А у нас реорганизация: нас передают Министерству морского флота. Свободных мест работы хирурга нет. Так что я могу вернуть вам ваше направление, и можете быть свободны.

Представляете, что я почувствовал. После таких усилий, после всех переживаний. Нет! Я не могу вернуться домой, я должен ехать в Арктику. Как говорится: со щитом, или на щите.

- Я не хочу быть свободен. Я хочу работать у вас!

- Тогда вам на 4 этаж, к полковнику Лебедеву. Я ему позвоню, - сказал Шворин и опять усмехнулся….

На двери табличка: "Начальник управления кадров Полярной авиации". За большим столом - худощавый человек в летной форме с полковничьими погонами. За спиною у него во всю стену карта Арктики, Он, дружелюбно улыбаясь, спрашивает:

- Что это: у тебя до сих пор юность в ж... играет? Если хочешь у нас работать, вот тебе место - аэропорт "Нагурская". Слышал о таком арктическом летчике? Аэропорт только открыли. Будешь там пасти своих телят… - И показывает на карте на Землю Франца-Иосифа, под самым Полюсом.

- Согласен, - говорю я без всякой тени сомнения.

- Тогда поезжай в Тушино, в МАГОН. Начальник медсанчасти, Николай Николаевич Масленников тебе все объяснит….

В Тушино, на краю летного поля, я нашел домики медсанчасти. Н.Н. Масленников - мой непосредственный начальник, довольно долго объяснял мне, что на зимовке мне придется заниматься всем от санитарии и гигиены и всяческой профилактики, до оказания помощи при (не дай бог) авиакатастрофах. Что особо беспокоиться не о чем, так как народ там после строгого отбора, молодой и здоровый; что женщин там не будет ввиду особо тяжелых условий, что с экипажами (в мою обязанность входит подписывать полетную ведомость: все ли здоровы), нужно вести себя построже и т.д., и т.п. В заключение он выдал мне каталоги и велел составить списки оборудования и медикаментов на год и утешил тем, что все равно всего не объяснишь; прилечу на место - сам разберусь. И если чего не хватит, пришлю запрос, и мне это мигом доставят.

Целую неделю я составлял заявки, получал все необходимое: "железки" - от скальпеля до щипцов для удаления зубов, перевязочный материал, медикаменты; запасался всякими справочниками; упаковывал все это в ящики от папирос, Мне очень помогли две молоденькие фельдшерицы - Нина и Наташа, с которыми я безбожно флиртовал (грешен был в молодости). Ночевал там же, в медсанчасти.

Я не испытывал страха: единственный врач на архипелаге, до ближайшей больницы на о. Диксон 1200 км. Последние три года учебы я не одну ночь провел на дежурствах по экстренной хирургии и чувствовал себя достаточно уверенно.

С интересом наблюдал, как взлетали и растворялись в небе, и как садились и лихо выруливали ЛИ-2 и ИЛ-12, и удивлялся как могут они садиться и взлетать на Севере, где лед и снег.

Н.Н. Масленников мой трудовой порыв одобрил и очень удивил сказав:

- Коллега, ваш рейс до острова Диксон через 8 дней. Слетайте-ка вы домой да попрощайтесь с родителями. Девушка у вас тоже, небось, есть, С ней похуже; будет ли ждать три года?

Действительно, в книжечке подписанного мною типового "Трудового договора" с всякими правами и обязанностями, цифра "2" была перечеркнута, и было дописано "три" и дальше: "как выпускник института, обязанный отработать по первому месту работы". Но меня смутило другое.

- Денег на билет займете? - спросил я у Николая Николаевича.

- Зачем же занимать? - улыбнулся он. - Вы теперь работник Полярной Авиации, имеете служебный билет...

Не буду рассказывать о прощании с родными и друзьями. Через 8 дней гружу с механиками свои ящики в хвостовой отсек ЛИ-2. Я уже знаю, что он же - "Дуглас" и он же "Си-47" - самолет известного русского авиаконструктора Сикорского, эмигрировавшего в Америку и вернувшийся к нам во время Отечественной войны. Нос самолета напоминает морду дельфина, а на скуле его, под стеклами пилотской кабины - вздыбленный белый медведь - эмблема Полярной авиации. Я уже разобрался в том, что УПА (Управление Полярной авиации) включает три авиагруппы: Чукотскую, Красноярскую и Московскую. Последняя, МАГОН (московская особого назначения) имеет всяческие приоритеты - обслуживает всю трассу Москва-бухта Провидения, ледовую разведку и т. д.….

    Командир машины Иван Иванович Черевичный - легендарная личность - Герой Советского Союза, один из лучших пилотов Полярной авиации. Высокий сухощавый, в короткой кожаной куртке, И.И., укрывшись под крылом самолета от нудного мелкого дождя, разговаривает с кем-то из аэродромной службы, а я украткой наблюдаю за ним. Я еще не слышал очень уж "интимной" шутки: летит Ваня Черевичный, - открывайте дом публичный. Еще не участвовал в слепой посадке Мастера.… Но я уже влюблен в него и нет для меня большего авторитета.

    Взревели моторы, пробежка и мы в воздухе. Знакомлюсь с соседкой - одной из моих двадцати попутчиков до Диксона. Оказывается мы коллеги. Она работает терапевтом в диксонской больнице. Возвращается из Одессы, где провела отпуск у мамы.

    - Как же вы, Галочка, - не сдержал я любопытства, - из Одессы попали на Диксон?

    - О, Диксон - это цивилизация. Я начала работать в тюрьме. Получила распределение в МВД, и меня послали тюремным врачом в Енисейск. Там, в тюрьме, познакомилась с прокурором района, вышла замуж и сразу же моего Николая Шилова перевели на Диксон. Два года там живем. Привыкла уже. Нравится. А в первую Полярную ночь тоскливо было и даже страшно. Все казалось: а вдруг солнце так и не взойдет никогда…

    Слушая Галину, я думал о том, как сам "пройду" через эти Полярные дни и ночи. Я припоминал воспоминания Фритьофа Нансена ("Фрам в полярном море"), покинувшего вмерзший в лед и дрейфующий "Фрам", не сумевшего дойти до полюса и пережидающего Полярную ночь в ледяном гроте на одном из островов ЗФИ. Вдвоем с штурманом Иогансеном, питаясь в основном сырой медвежатиной, они прожили долгих три месяца и самым тяжелым для них была невозможность уединиться, уйти друг от друга. Напряженность их отношений доходила до того, что они обращались друг к другу: "господин начальник экспедиции" и "господин старший штурман"…

Не помню, были ли сказаны столь обычные сегодня слова: "прошу пристегнуть ремни", но самолет, наконец, пошел на посадку и, выглянув в иллюминатор, я увидел на фоне сине-зеленого покрывала тундры два-три домика и мачты радиостанции. А где же Диксон? Оказалось Диксон закрыт, и мы сели на мысу Каменном в Обской губе.

Мир полон неожиданностей. Конечно, я был поражен растущими в тундре подберезовиками, которые были подчас выше едва отличимой от травы карликовой березы. Я был поражен тем как неопределенного возраста ненка, задрав подол меховой рубашки-малицы, раскатывала на собственной ляжке и пекла то ли блины, то ли коржи, приклеив их к внутренней поверхности котла, висящего над костром в довольно просторном чуме.

Но сегодня, когда я вспоминаю те далекие годы, еще более удивительной мне представляется причина, заставившая нас искать этот самый чум.

Диксон принял нас только на четвертые сутки. А уже на второй день все 20 пассажиров ЛИ-2 вынуждены были затянуть пояса потуже. Оказалось, что кроме экипажа только я - работник УПА, все остальные - работники УСИПС (Управления связи и полярных станций) или минморфлота. Довольствия им не полагается и питаться они должны тем, что везут с собою. А вся эта компания диксонских старожилов оказывается, вовсе не рассчитывала, что в это время Диксон может закрыться дольше, чем на сутки двое. Вот и пришлось топать за продуктами по тундре 4-5 км до фактории, рядом с которой и стоял тот самый чум… Голодные - по необходимости, я - из солидарности и из любопытства…

Всему приходит конец, в том числе и плохой погоде. Около часа полета и мы, наконец, сели на Диксоне. Остров Диксон, действительно остров. Именно на нем расположен аэропорт. Но "Диксон" не только остров. Это и бухта, и морской порт, у причалов которого я увидел легендарный ледокол "Ермак", и большой поселок с настоящей больницей, и несколько скалистых островков, ограничивающих диксонскую бухту…

Я живу в гостинице летного состава - я ведь УПА, брожу среди совершенно неразличимых в своей схожести двухэтажных рубленых домов, на катере езжу в морской порт и там брожу среди таких же домов. Всюду полно мусора, который, говорят, перестали убирать, так как через 2-3 недели его накроет снежным покрывалом. А диксонцы на мои недоуменные вопросы отвечают:

- Пурга - наша уборщица, а весь этот хлам - подснежники; они появляются, когда тает снег, а без снега у нас месяца 2-2,5 не больше. Вот приезжай в начале июня - сам увидишь…

Вечерами играю в шахматы, гоняю шары на маленьком бильярде или слушаю песни, которые поют под гитару отдыхающие экипажи. В каждом из них командир, штурман, второй пилот, бортрадист и два механика. Иерархия у них строгая. Как мне стало потом ясно, определяется она зарплатой. Штурман получает 80% от командирских. И все ниже, до второго механика, которому положено только 50%. Командиры, как правило "старики" с довоенным и военным стажем и к ним относятся с особым почтением. Остальные все - ровня.

Каждое утро, по пути в столовую я захожу в отдел перевозок и каждый раз слышу одно и то же:

- Не томись, доктор, будет оказия - отправим тебя в твою Нагурскую; не оставим зимовать на Диксоне. Но я томлюсь все больше, и каждый новый экипаж расспрашиваю, не летят ли они на ледовую разведку, не "подбросят" ли меня попутно…

На пятый день за ужином молоденькая вся в кудряшках официантка Нина, принеся мне чай, с загадочной улыбкой говорит:

- Обернись-ка, доктор; Илья Палыч прилетел, будет работать на разведке, увезет тебя в Нагурскую…

Я оборачиваюсь и вижу круглолицего плотного мужчину с густо посеребренными висками, в толстом полнящем его свитере, в генеральских лампасах - живую легенду -  Илью Павловича Мазурука.

А утром случился грех. Пришел прощаться гидролог Алексей, московский попутчик, как и я томящийся в ожидании оказии на остров Визе. И в кармане у него оказалась бутылка спирта. И мы, на радостях "уговорили" ее без закуски.

Через час-полтора, когда началась погрузка, я чувствовал себя неважно и дал себе слово, что никогда больше "не потеряю лица". Механики помогли мне погрузиться, и я по их совету спрятался от командира. "И.П. мужик крутой, может и не взять".

В слоне ИЛ-12 стоит здоровенный бензобак - машина оборудована для ледовой разведки и может благодаря этому баку много часов держаться в воздухе. Тут же стоят мои ящики и еще какой-то груз. По правому борту  - откидные алюминиевые сидения. В переднем углу маленькая газовая плитка и баллон с газом. Дверь в пилотскую кабину открыта, и я захожу туда.

Слева радист настраивает свою технику, справа штурман что-то записывает в журнал. Дальше - пилоты: командир слева, второй пилот - справа, механик пристроился в гамачке, подвешенном в проеме переборки между креслами пилотов и штурманом и радистом. Все надевают наушники, поправляют ларингофоны, переключают какие-то тумблеры на сплошь заполненной приборами передней панели. Включаются двигатели: сначала левый, потом правый. "Поехали", - говорит командир и машина, набирая скорость, мчится по взлетной полосе. Чувствуется, как сначала отрывается от земли переднее колесо - "сопля" называют его летчики. Еще мгновение и мы в воздухе. ИЛ быстро набирает высоту, пробивает низкую облачность. Ослепительно вспыхивает солнце. Какое-то время мы летим между верхушек облаков как между горными вершинами. Потом они оказываются внизу и и становятся похожи на мыльную пену. Курс: северо-северо-запад.

Илья Павлович снимает наушники. - Леша, доктор, - обращается он сразу ко мне и к механику, - пошли пить кофе.

Мы уходим в салон, и пока Алексей готовит черный как деготь, остро пахнущий кофе, Илья Павлович, осмотрев меня критически, замечает:

- Вижу, что ты смущен. Стыдно тебе. Это хорошо. Значит не пропащий еще. Если со спиртом дружить начнешь, пропадешь на зимовке: или сопьешься, или замерзнешь, или, того хуже, медведю в лапы попадешь. И не ожидая моей реакции на эту тираду, расспрашивает меня, откуда я и какими судьбами меня занесло на Север.

Потом разговор заходит об истории освоения Арктики, о том откуда и почему не "Седова", не "Дежнева", а "Франца-Иосифа" и я зарабатываю очки тем, что многое мне уже известно.

Присутствие какой-то земли к северу от Шпицбергена и от Новой земли впервые предположил русский революционер геолог Кропоткин. Но денег на организацию экспедиции к этой гипотетической земле не нашлось, и ее открыли не русские, а австрийцы.

Летом 1872 года австрийская экспедиция Пайера и Вайпрехта вышла к Полюсу на  судне "Тегеттгоф". Погода и ледовая обстановка в эти годы были ужасные и судно вмерзло в лед даже не дойдя до мыса Желание на северной оконечности Новой земли. Только через 375 дней дрейфа во льдах, пройдя 450 км к северу от Новой земли, путешественники увидели столь желанную землю и назвали ее в честь австрийского императора "Земля Франца-Иосифа". (Потом, до архипелага добирались и англичане, и норвежцы, и американцы; и географическая карта пестрит именами членов королевских фамилий или меценатов, на чьи деньги организовывались экспедиции).

Вот как Пайер описывал этот торжественный момент. "Около полудня мы стояли на палубе и всматривались в редеющую заслону тумана. Вдруг, на северо-западе появились неясные очертания скал. Неужели это мираж? Внезапно туман рассеялся, и нам представилась величественная панорама горной цепи покрытой ледниками". Пайер описал только два больших острова, а их в архипелаге более 120.

Интересно, что "Тегеттгоф" так и не смог освободиться из ледового плена и 23 члена экипажа, погрузив на нарты шлюпки и другой груз, отправились на юг в средине мая 1874 года. За первые 30 дней из-за страшных торосов они осилили всего 3 км из 450. Но потом начали появляться полыньи, а до мыса Желания австрийцы добрались только в конце августа. Потом было множество экспедиций, многие из которых окончились трагически…

15 апреля 1926 г. постановлением Президиума ЦИК СССР архипелаг Земли Франца-Иосифа был присоединен к владениям Советского Союза. А в июле 1929 г. в бухту Тихую, где в 1913 г. стоял "Св. Фока" Георгия Седова, пришел ледокольный пароход того же имени и на острове Гукера был поднят советский флаг - открыта высокоширотная полярная станция. Летом 1936 г. на самый севеный остров архипелага - о. Рудольфа - ледокольный пароход "В. Русанов" высадил бригаду, построившую там базу полярной станции. С ледника о. Рудольфа весной 1937 г. был сделан "прыжок" на Полюс: Водопьянов, Молоков, Алексеев и Мазурук высадили папанинскую четверку на дрейфующую станцию "Северный полюс 1"…

- Командир, будем садиться, - прерывает наш разговор чей-то голос из кабины, и Илья Павлович уходит на свое место.

Я спрашиваю разрешение и пристраиваюсь на место механика между креслами пилотов. Они о чем-то переговариваются с "землей", а я пытаюсь рассмотреть место, где мне предстоит прожить целых три года.

Огромный ледяной купол похожий на перевернутую миску. Рядом с ним, на фоне почти черной воды, - несколько "отелов" - оторвавшихся от ледника белоснежных айсбергов. Самолет разворачивается над куполом, идет на снижение и передо мною открывается полоска свободной ото льда земли. Она черно-коричневая, грязно-серая, ни одного зеленого пятнышка. Множество больших и маленьких озер отсвечивают под лучами низко стоящего солнца. Ширина этой полосы километров 15-20, - справа и слева море. Вдали по курсу еще один купол, он на северной оконечности острова. ИЛ продолжает снижаться и вот уже набегает посадочная полоса со стоящими вдоль нее половинками бочек (когда темно, в них жгут солярку). За полосой друг за другом три домика и ажурные мачты радиоантенн. Наконец колеса касаются земли - "Земли Александры"

Tags: А.Г.Швецкий
Subscribe

  • А.Г.Швецкий. Мой Север. Миша.

    Окончание. В августе 1954 они с Толей спустились по трапу ледокольного парохода "Леваневский" на метровый лед еще не унесенного ветром…

  • А.Г.Швецкий. Мой Север. Миша.

    Это последняя глава из книги А.Г.Швецкого "Мой Север" МИША Хочу рассказать о том, как в сплетении обстоятельств проявляется…

  • А.Г.Швецкий. Мой Север. РФТ.

    Продолжаю публиковать главы из книги А.Г.Швецкого "Мой Север" РФТ Я сижу у приемника. В комнате темно. Совсем темно. Перегорела…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments